Печать
Просмотров: 6991
 Для кого создается литература? – задам я наивный вопрос.

Для всех нас... – ответит здравомыслящий читатель. И, без сомнения, будет прав.

Но мне очень интересно: как бы на этот вопрос ответил критик С.Чупринин?

«Откройте книгу, назовитесь своим...» – загадочно начинает он рецензию на книгу А.Вознесенского «Прорабы духа» («Новый мир». 1986. №1), – и, «хмелея от нечаянной р о д с т в е н н о с т и с собравшимися на пиру, можете оглядеться и прислушаться» (разрядка моя. – В.Х.).

Это уже что-то новое... До сих пор от читателя не требовалось называться «своим», когда он открывал, к примеру, книги Пушкина, Толстого, Шолохова... Ему и в голову не приходило, что в них он может оказаться «чужим».

Но, странное дело, первое и главное условие для общения с героями книги Вознесенского, которое предъявляет читателю С.Чупринин, – быть только «своим», а вернее, даже «родственно своим». А уж коли кому покажется «оскорбительным» (С.Чупринин такое вполне допускает) «предложение побыть на короткой ноге со знаменитостями» «Прорабов духа», тому критик дает недвусмысленный совет: «Тогда закройте эту книгу. Или – еще лучше – передарите ее тому, кто не взглянет в ч у ж е на фантазийные проделки черных дыр и постояльцев самого несуразного в мире отеля «Черти», кого не шокирует, наоборот, восхитит «пророк мирового хаоса», аккуратно развешивающий на балконе свои свежепостиранные беленькие трусики...» (разрядка моя. – В.Х.).

Итак, критик резким движением «посвященного» разделил читателей на «своих» и «чужих». Я еще не ведаю, как и многие другие, к какому лагерю себя причислить, но чувствую, что если до сих пор не задумывался над вопросом: «свой» я или «чужой», и если даже не могу с уверенностью на него ответить, то, скорее всего, за «своего» меня здесь не примут, уж «своим-то», наверное, ответ на этот вопрос заведомо ясен.

Как и читатели, сознающие собственную ущербность оттого, что не чувствуют себя своими, я не получу пропуска, позволяющего войти в двери этого «самого несуразного в мире отеля» и, оставшись у закрытых мистических дверей, могу только с «завистью» проводить взглядом «осчастливленного», которого всюду пускают и говорят, по Чупринину, «дружелюбной скороговоркой»: «Заходите, читатель, ищите стул, а то располагайтесь на полу. Хватайте объятые паром картофелины и ускользающие жирные ломти селедки. Наливайте что бог послал!» И далее: «Устроились? Испробовали? Теперь, хмелея от нечаянной р о д с т в е н н о с т и с собравшимися на пиру...», чем-то напоминающем пушкинский «Пир во время чумы», прислушайтесь...

«Читает Белла. С в о я Белла. А вокруг тоже свои. Только свои» (разрядка автора).

Не правда ли, есть отчего загрустить! Мало того, что вас не пускают вечером в ресторан или кафе только потому, что вы чужой, вас не устраивают переночевать в полупустующие гостиницы, на дверях которых красуется неизменное «свободных мест нет», вам не продают билета на незаполненный поезд дальнего следования, – так теперь вам хотят ограничить вход на страницы книг, скрепленных печатью узкой посвященности.

И вы еще острее осознаете свою неполноценность, когда на ваших глазах кто-то проходит в вечерние рестораны, кого-то поселяют в гостиницы, кому-то в самом несуразном отеле наливают «что бог послал»...

Вы видите этих счастливцев и недоумеваете: чем же они отличаются от вас? Какую науку постиг этот пресловутый «читатель», чтобы получить аттестат своего? Разве он ходил не в тот же, что и вы, детский сад, протирал штаны не в той же, что и вы, школе, читал по слогам не ту же самую «Родную речь»? Что знает он и не знаете вы? Или он вылеплен из другого теста? Да нет вроде: те же два уха, два глаза, руки, ноги... Осуждаете ли вы его? А за что? За то, что ему кажется лестным «побыть на короткой ноге со знаменитостями»?

«Можете сколько угодно порицать этого читателя, – бросает нам С.Чупринин. – Можете завидовать ему... И это его, а совсем не вас будут называть избранным читателем, причислять к «всенародной элите», возводить в ранг «творянина», назначать, если он захочет, а он захочет, «прорабом духа». Это ему, а не вам по-родственному пожалуются: «Мы рано родились, желая невозможного...» (выделено мной. – В.Х.).

Вот так... Если он только «захочет» («а он захочет»), то его «назначат» «прорабом духа» или «творянином», это уж как ему больше понравится. А если даже и не захочет, то все равно – вас не назначат.

Ну что ты будешь делать! Опять – не пускают, билета на продают... В богатейший художественный мир Пушкина могут войти все желающие, а в «черные дыры» А.Вознесенского – только предъявив пропуск. В этих «антимирах» своего, восхищающегося, читателя привечают с благоговейной любовью, там «пророк мирового хаоса» «дорожит читательским вниманием, ценит понимание с п о л у с л о в а, боится не оправдать... ожидания». «Он готов даже резко сбавить (и сбавляет) собственную «певческую скорость» (?) – лишь бы ненароком не оторваться от своего читателя...» (разрядка моя. – В.Х.).

Чупринину очень нравится тон посвященного. Он играет словами. Мол, посмотрите, что я умею, обратите внимание, какие коленца я выкидываю, заигрывая со своими и каким необыкновенно оригинальным должен казаться чужим: «...дело здесь не в славе, подстегивающей творческое самолюбие поэта. Вернее, не только в славе. Еще вернее: дело именно в славе...»

«Как восхитительно, как своеобразно!» – должна, вероятно, воскликнуть сидящая на полу своя «захмелевшая» читательница и захлопать в ладошки. Чупринин же будет вещать дальше о том, что слава – это «энергетическая    о с н о в а творчества... необходимое    у с л о в и е, без коего нельзя выполнить о б я з а н н о с т и, д о б р о в о л ь н о принятые на себя Вознесенским» (разрядка моя. – В.Х.).

Читатель, не испробовавший того, «что бог послал», начнет сомневаться: а и вправду ли все мы бегали в одну школу и читали за партой одни и те же учебники родной литературы? Правда ли, что все мы проходили Пушкина?

 

Блажен, кто про себя таил

Души высокие созданья

И от людей, как от могил,

Не ждал за чувство воздаянья!

Блажен, кто молча был поэт

И, терном славы не увитый,

Презренной чернию забытый,

Без имени покинул свет!

Обманчивей и снов надежды,

Что слава? шепот ли чтеца?

Гоненье ль низкого невежды?

Иль восхищение глупца?

 

В каком же это учебном заведении внушили Чупринину, что слава – «необходимое условие» творчества и, более того, его «энергетическая основа»? Или это касается только «творчества» Вознесенского, который «добровольно» (уж лучше бы подневольно) взял на себя «обязанности»?.. Взял с одним условием: хочу славы!

С этим ясно. Не понятно лишь, какие «обязанности» взял на себя желающий славы «пророк»? – спросит читатель, оставленный на улице перед входом в черную дыру «мирового хаоса».

Чтобы плетение словесных кружев не погрузило своего читателя в сладкозвучный сон, критик может себе позволить быть резким, кратким и прямым, как выстрел: «Он – посредник. Нужны для ясности синонимы?». «Почтарь... развозящий по городам и весям д и п л о м ы на «творянское» звание и весточки о том, кто и что нынче в моде, то есть пользуется повышенным спросом» (разрядка моя. – В.Х.).

Какие уж тут «душиґ высокие созданья»! Ведь они рождаются не от потребности в славе. За славу надо послужить «почтарем», побегать с раздачей «дипломов» на «звание», которое присваивает кто-то другой, а он – лишь только простой разносчик весточек о том, что нынче (в отличие от «высоких созданий») пользуется повышенным спросом. Кто и что нынче в моде – лишь это волнует нашего «почтаря», а мода – родная сестра славы. Вдохновение и «высокие созданья» здесь никого не интересуют как принадлежность другого мира.

Открыв карты, С.Чупринину уже самому скучно относить «посредника» к миру искусства (ведь тот всего навсего как бы должностное лицо), и критик без обиняков переходит к технической терминологии для большего прояснения его назначения в век научно-технического прогресса: он – не что иное, как «ретранслятор, доносящий сигнал из этого застолья (собравшихся на пиру. – В.Х.) до самого периферийного глаза и уха». Вероятно, «периферийный глаз и ухо» – это те свои, что по разным причинам не попали в «застолье».

Можно на Вознесенского повесить и такую табличку: «...катализатор, многократно ускоряющий обмен веществ... в едином теле культуры» – настолько едином, что любое деление на верх и низ, высокое и массовое кажется в принятой системе отсчета не более чем досужей выдумкой презираемого Вознесенским (и его читателями) критика с «тухлым взглядом».

Нет, теперь я уже точно знаю, что мы учились в разных школах, учили нас по-разному, и предметы у нас были не одни и те же...

 

Но мы-то помним – у Пушкина:

Волшебной силой песнопенья

В туманной памяти моей

Так оживляются виденья

То светлых, то печальных дней...

 
Или:
 

...Ты царь. Живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

 

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

 

«Ретранслятор, доносящий сигнал...», «катализатор, многократно ускоряющий обмен веществ...»

О том, что является «верхом и низом» культуры, «высоким и массовым», мы, читатели Пушкина, знаем еще со школьной скамьи по стихотворению «Поэт и толпа», которое обязаны были в школе учить наизусть. Оно не забылось, несмотря на то, что бывшие нерадивые ученики в своей «системе отсчета» называют подобный, пушкинский, взгляд «досужей выдумкой», а Вознесенский (и его читатели) – «тухлым взглядом».

В наши дни интенсификации производства, ускорения прогресса и повышения производительности труда работникам сферы услуг (а именно к ним относятся «почтари») необходимо приобретение смежной специальности. Требования к «славе» также возрастают в соответствии с духом времени. Перестройка касается всех. Теперь уже не достаточно разъезжать «по городам и весям» с весточкой о «самом модном», теперь за славу надо потрудиться в поте лица, эта дама капризна и изменчива, может и отвернуться...

Что ж, слава сладка. Пришлось А.Вознесенскому, как уверяет нас С.Чупринин, освоить и другую специальность: «Вознесенский действительно не только посредник между читателем-новичком и современной культурой. Он действительно еще и вербовщик, набирающий добровольцев в армию «вечных мальчиков» (выделено мной. – В.Х.).

Сделайте, сделайте, сделайте хоть
что-нибудь!
 

Вознесенский, конечно, «добровольно» согласился набирать «добровольцев» в армию «вечных мальчиков», сам оставаясь при этом тем же «вечным мальчиком» в импортных джинсах. Он «опытный вербовщик» и дело свое знает хорошо, ему нужна целая армия своих, ведь, в конце концов, он работает и на себя тоже: с каждым новым «добровольцем» увеличивается его слава*. И он готов за них побороться: «Мы будем бороться за молодняк!» Он готов засвистать «соловьем-разбойником», прогрохотать, как ТУ-104, лишь бы пробудить не ко времени разоспавшихся «прорабов»:

 
Есть в каждом росток прорабства,
в самом есть непролазном.
Прорабы, прорабы, прорабы,
проснуться пора бы!
 

Прораб на стройке – это старший мастер. Читателю, прохлаждающемуся у закрытых дверей отеля «Черти», непросто сразу понять, о каких прорабах идет речь. При чем тут старший строительный мастер? Но читатель наш – человек любознательный. В газетах он читал о таинственных «мастерах», вовсе не причастных к гражданскому строительству. Эти «мастера» уже достаточно скомпрометировали себя в общественном мнении и теперь узнаются многими. Потому и целесообразно было дать им другое имя – «прорабы» – не меняющее содержательной сути, но затрудняющее их разоблачение.

Именно они озабочены «созиданием» и распространением нового

творящего духа, якобы исходящего от мистического «Архитектора

Вселенной». Они и есть проводники («почтари») идеологии – или религии – избранных, той самой «элиты», возводящей своих в ранг «творянина».

Проводники, «почтари», «вербовщики», или, говоря словами А.Блока, «стая посвященных в таинства кабинетной науки и европейской биржи», продолжающая «писать на своих знаменах старые гуманистические лозунги», – они обязаны вербовать «добровольцев», «вечных мальчиков» и так далее, одним словом, всех «спящих», которым предстоит ритуал посвящения в «прорабов духа».

С.Чупринин в этих хитросплетениях не путается, он прекрасно знает: «Во-первых, сразу отсеются... не свои для Вознесенского читатели. Во-вторых, многие и многие, казалось бы, вполне свои будут тонизированы лишь на краткое время и лишь на уровне жестикуляции...» (разрядка автора, выделено мной. – В.Х.).

Оказывается, к обряду полного посвящения будут допущены далеко не все свои, а «многие и многие» лишь прикоснутся к его азам, где им не позволено будет и рта открыть, где пообщаются с ними «лишь на краткое время» на уровне «жестикуляции».

Эти «многие» необходимы для славы, но довольствоваться будут «ковриками с лебедями» и «эстрадной песенкой», к которым так «демократичен» Вознесенский. «...Страна у нас большая, – продолжает Чупринин, – и... непременно найдется п о д р о с т о к, который встрепенется в ответ на призыв: «Сделайте, сделайте, сделайте хоть что-нибудь!» (разрядка автора). А что нужно «сделать» – нам уже известно.

Этому приобщающемуся к святым дарам «подростку», по убеждению С.Чупринина, «безумно» польстит вопрос: «Вы спали в кровати Пикассо?» И еще более – «приподымающе» – польстит «пронизывающая всю эту книгу насквозь интонация сообщничества, подразумеваемого равенства в интересах...» (выделено мной.– В.Х.).

Пускай «сообщничество» и «равенство» только подразумеваются, главное, что «подростку» придется выучить иностранные языки, «чтоб без словаря читать Гюнтера Грасса и Арагона...» А если вам не суждено быть «таким подростком», читатель, и если вам важнее постигать русскую классику, тогда, по совету С.Чупринина, «отдайте эту книгу тем, для кого она прежде всего написана, тем, кто пока еще лишь (ну язык: «тем, кто пока еще лишь...»! – В.Х.) приобщается к святым дарам» (курсив автора).

Какая слава не желает на века увенчать себя памятником? Слава А.Вознесенского не менее амбициозна. Его самая ранняя и пока еще не реализованная специальность архитектора мечтает выразить себя раз и навсегда: вознести «над площадью задуманный Вознесенским Поэтарх (поэт-архитектор. – В.Х.) – двадцатипятиметровую золотую сферу, символизирующую язык и человеческую культуру». Чтобы будущий, приобщенный к святым дарам, п о д р о с т о к не сомневался: «пророк хаоса» был архипоэт. Чтобы все – и свои и чужие – видели высунутый язык длиною двадцать пять метров, символизирующий «человеческую культуру». Хотя нас всех – и чужих и своих – еще в общем детском саду учили: показывать язык – некультурно...

_________

* В пушкинском «Моцарте и Сальери» Моцарт ни разу не говорит о славе, в то время как о ней все время печется Сальери.

1986 г.